Шмарьяху («Шмерке») Кочергинский, 34 года. Уроженец Вильно. Рано остался сиротой, рос в детдомах и по родственникам, грамоте выучился уже подростком. Рано начал писать, в том числе стихи. Присоединился к литературному кружку «Молодость Вильно» и стал там душой, сердцем и пламенным мотором. Был членом польской коммунистической партии и активным подпольщиком. Когда вермахт занял Вильно, полгода скитался по сельской местности притворяясь глухонемым поляком. В апреле 1942 добровольно пришел в гетто и стал там популярным бардом.

Зелиг Калманович, 61 год. Уроженец Латвии. Ученый и интеллектуал по своему складу и призванию. Получил докторат по древнесемитским языкам в университете Кенигсберга. Один из его друзей оставил запись «Когда Зелиг входит в комнату, энциклопедия уже не нужна». С 1928 – в совете директоров института изучения идиша ИВО. Накануне войны, уже будучи немолодым человеком, начал соблюдать и интересоваться сионизмом. В виленском гетто его называли «наш пророк».

Рахель Крински, 32 года. Уроженка Вильно, закончила университет там же. Знала пять современных языков плюс латынь, преподавала в школе историю. Дальше случился некоторый скандал – у Рахели начался роман с богатым и женатым Иосифом Крински, который в результате от жены ушел и женился на Рахели. Вскоре после входа немецких войск в Литву Иосиф погиб. Рахель попала в гетто одна. Об ее маленькой дочери всю войну заботилась польская няня.

Герман Крук, 45 лет. Уроженец Плонска, Польша. По профессии библиотекарь, директор самой большой еврейской библиотеки в Варшаве. Убежденный социал-демократ, он считал образование главным социальным лифтом и основным инструментом в борьбе с бедностью. В сентябре 1939 бежал из Варшавы и поселился в Вильно. Имел возможность эмигрировать в США из пока что независимой Литвы, но остался – искал жену и сына в варшавском гетто чтобы их вытащить. Стал директором библиотеки в виленском гетто. Даже в гетто регулярно чистил ботинки и следил чтобы не было грязи под ногтями.

Авраам Суцкевер, 29 лет. Уроженец Сморгони, Беларусь. Вырос в Сибири, куда убежали от первой мировой войны его родители. Внук раввина, Авраам был до войны аполитичным эстетом который интересовался только поэзией. В кружке «Молодость Вильно» его единодушно признавали поэтом-лауреатом. «Под немцами» избегал смерти десятки раз, один раз даже прятался в гробу в морге. Считал что смерть его не догонит пока он будет писать стихи. (Авраам Суцкевер единственный в этом списке про которого хоть что-то есть по русски, достаточно подробная статья в википедии. Там много интересного, можете ознакомиться).

Иоганн Поль, 41 год. Уроженец Кельна, Германия. Много лет был католическим священником и специализировался на изучении оригинальных источников. Знал много языков, в том числе иврит и арамейский, работал в Иерусалиме. В 1934 вернулся в Германию, снял рясу и пошел служить режиму в качестве главного гебраистского библиотекаря Прусской государственной библиотеки. Писал антисемитские статьи в качестве эксперта по Талмуду. В 1940 присоединился к организации Штаб Рейхсляйтера Розенберга (будем использовать немецкое сокращение ERR), которая занималась конфискацией и вывозом культурных ценностей с оккупированных территорий в качестве эксперта по иудаике. Приехал в Вильно в июле 1941 года.

Никто в окружении маленького Шмерке Кочергинского даже представить не мог что он станет писателем. Все думали что он будет носильщиком, как его отец или заниматься еще каким-то физическим трудом. Он родился в одном из самых бедных кварталов Вильно и когда его родители умерли от голода в первый, тяжелый год империалистической войны (1915), судьба семилетнего мальчишки казалась предопределенной. Быть ему носильщиком. Или карманником. Или контрабандистом, если повезет.

Контрабандистом Шмерке в конце концов стал, но не так как это представлялось тем кто в детстве его окружал. Будучи узником виленского гетто, он крал книги с нацисткого склада, чтобы сохранить их, спасти от участи быть сожженными или увезенными в Германию. Он так в этом поднаторел, что продолжал заниматься тем же самым уже при советской власти, от которой еврейские книги, тоже, как выяснилось, надо было спасать. Но прежде чем ради книг Шмерке поставил на карту собственную жизнь, он стал читателем, а потом писателем, редактором и издателем.

Итак, оставшись в семь лет сиротой, Шмерке жил по родственникам. Их было двое братьев – семилетний Шмерке и пятилетний Яша. Детьми никто не занимался, не до того было, росли они в основном на улице. В десять лет, когда Шмерке попал в еврейский детдом, на него было страшно смотреть – рахит, косоглазие, весь букет. (Тут вспомнила цитату из Гариетт Бичер-Стоу – «Не будем терзать взор наших читателей, описывая первое омовение ребенка за котором много лет никто не следил»). Дети из этого детдома посещали талмуд-тору, которую община содержала из собранных средств. Детей учили читать и писать на идиш, и вот тут Шмерке оказался в своей тарелке. Но академические успехи там даже были не главные. Из Шмерке просто перли энергия и харизма, он всем помогал, всех вдохновлял, рассказывал истории и пел чтобы развлечь одноклассников. Не мудрено что одноклассники слетались как мухи на мед, а учителя не жалели времени чтобы подтягивать его по программе и учить сверх программы.

В 1924 году, в шестнадцать лет, Шмерке поступил учеником в граверную мастерскую и стал жить самостоятельно, в съемной комнате. По вечерам он посещал школу рабочей молодежи имени Ицхака-Лейбуша Переца. Там вынужденных работать подростков подтягивали до уровня полной средней школы. Большая часть преподавателей там принадлежала к социалистической партии Бунд и Шмерке увлекся политикой. В восемнадцать лет он сочинил свою первую песню, где строительство баррикад изображалось как веселая семейная прогулка. Мотив был прилипчивый, слова задорные, и скоро эту песню запевала вся еврейская социалистическая Польша, оставаясь в полном неведении об авторе.

В 1928 Шмерке начал ходить на собрания кружка «Молодость Вильно» и там продолжал всех развлекать рассказами и пением. Он не носил себя как сосуд с драгоценной влагой (что свойственно некоторым писателям в принципе и участникам «Молодсти Вильно» в частности), не воображал, не впадал в заумь. Шмерке был рабочим, соответственно выглядел и одевался, не боялся пускать в ход кулаки, если кто-то на улице начинал задирать его или его друзей. Что удивительно, девушкам он очень нравился, несмотря на небольшой рост, так и не вылеченное косоглазие и так себе одежду. Но на серьезные отношения Шмерке тогда настроен не был, менял девушек как перчатки. И был щедрым – как только заводились лишние злотые, брал всю компанию пить чай в кафе или в рюмочной чего покрепче.

Несмотря на веселый нрав, политику и собственные политические убеждение Шмерке воспринимал куда как серьезно. Компартия в межвоенной Польше была запрещена, но он вступил. Многие польские евреи тогда видели в СССР факел свободы и равноправия – на фоне нищеты и антисемитизма в Польше сложно их в этом винить. Шмерке печатал и разбрасывал листовки, организовывал уличные демонстрации – за что несколько раз подвергался аресту и каждый раз при аресте его били.

Шмерке находился под наблюдением польской дефензивы и быстро научился искусству конспирации. Свои статьи в нью-йоркскую коммунистическую газету на идиш Моргн Фрайхайт (Утренняя Свобода) он подписывал чужим именем и передавал на запад через сочувствующих туристов из западной Европы и США. И с друзьями в литературном кружке о политической деятельности никогда не говорил.

Компартия была для Шмерке делом которому он служил, а кружок «Молодость Вильно» было местом где он отдыхал, практически заменил ему семью. Он не был там самым талантливым автором или самым плодовитым, но никто лучше его не умел в организационную деятельность и никому так хорошо не удавалось примирить между собой писателей и поэтом, каждый из которых считал себя достойным лаврового венка и пупом земли. Он был там менеджером, редактором, импресарио, решалой – и благодаря ему кружок стал настоящим братством где взаимопомощь стала нормой поведения.

Сам Шмерке писал острую политическую сатиру. В 1934 вышел его рассказ «Амнистия» о тяжелых условиях для политических заключенных в польских тюрьмах и амнистия это их единственная надежда. (Кому интересно, погуглите тюрьма Береза-Картусска, там сидело немало известных людей, в том числе Степан Бандера). Чтобы цензура не запорола, Шмерке сменил польскую на немецкую тюрьму, но из контекста и деталей всем кроме цензоров было все понято. Заканчивался рассказ тем что заключенные понимают что никто и ничто кроме революции угнетенных масс их не освободит.

Когда в кружой «Молодость Вильно» захотел вступить новый поэт по имени Авраам Суцкевер и представил свои стихи воспевающие красоты природы, Шмерке ему сказал «Абраша, сейчас время стали, а не хрусталя». Авраама приняли в кружок не сразу, но он стал одним из величайших поэтов на идиш в двадцатом веке.

Трудно было представить себе более разных людей чем Авраам Суцкевер и Шмерке Кочергинский. Авраам был сыном состоятельного коммерсанта (семья имела вид на жительство вне черты оседлости) и внуком раввина. Он был эстетом – аполитичным, задумчивым, углубленным в себя. Он был утонченно красив, как положено поэту. Детство он провел в Сибири и там научился быть в гармонии с природой. После возвращения из Сибири семья поселилась в Вильно, где Авраам учился в частных школах и в совершенстве выучил польский, настолько чтобы для удовольствия читать польскую поэзию. Но когда Авраама Суцкевера все-таки приняли в «Молодость Вильно», они со Шмерке стали лучшими друзьями на многие годы.

В второй половине тридцатых преследования коммунистов в Польше стали еще жестче, потому что польское правительство решило угодить грозному соседу на западе, нацистской Германии. В дефензиве решили что литературный кружок это ни что иное как революционная ячейка. Конфисковали большую часть тиража журнала «Молодость Вильно», а в конце 1936 Шмерке отдали под суд как редактора, по статье «за нарушение общественного порядка». Сам процесс вылился в обсуждение политического значения тех или иных стихотворных строк и метафор. (Очень напоминает процесс над Синявским и Даниэлем, ссылку в комментарии положу). Судье это надоело и он не стал приговаривать Шмерке к тюремному заключению и даже распорядился вернуть конфискованных тираж обратно. Праздновать собрались в местном кафе, шутили, пели, а Авраам Суцкевер провозгласил тост «Да здавствует шмеркизм!». Шмеркизм – означало с юмором встречать любые неприятности и не терять присутствия духа даже в самых сложных ситуациях.

Дальше 1 сентября 1939 года. По Пакту Молотова-Риббентропа советские войска зашли на территории восточной Польши, включая Вильно. Для евреев Советы однозначно были меньшим злом чем немцы, но для Шмерке это событие стало чем-то неизмеримо большим – исполнением его мечты. Но мечта обернулась разочарованием лишь несколько недель спустя – СССР передал Вильно независимой Литве, капиталистической стране. Он уехал в Белосток, город в ста милях к юго-востоку от Вильно, остававшийся под советским контролем и прожил там около года. Когда СССР взял вильно во второй раз и провозгласил его столице Литовской Советской Социалистической Республики, Шмерке вернулся в родной город, уверенный в том что вот теперь все пойдет как надо.

К всеобщему удивлению Шмерке вернулся из Белостока не один, а с женой. Барбара Кауфман бежала на восток из занятого немцами Кракова. Как и Шмерке она была убежденной коммунисткой, но в остальном сильно отличалась от него самого и от его предыдущих девушек. Барбара выросла в интеллигентной среднеклассовой семье и польский язык у нее был первым, а идиш в лучшем случае вторым. Веселая виленская компания Шмерке нашла ее отстраненной и холодной.

Шмерке же был счастлив. Он снова был среди друзей, он добился красивой и утонченной девушки, он был гражданином государства рабочих и крестьян – чего еще желать?

Нельзя сказать, чтобы история Шмерке была типичной – его младший брат стал слесарем и не читал ничего кроме газет, и те с трудом. Но и исключением ее нельзя назвать, ведь Вильно, называемый «литовским Иерусалимом» был городом, где издавна чтили Книгу и Слово. Община содержала множество школ и библиотек, где из беспризорников делали людей, умеющих и любящих читать. Но связь Шмерке с книгами была неизмеримо глубже и прочнее среднего. Он видел в книгах то, что спасло его от скатывания на дно, от преступной жизни. Так что в том, что он ради спасения книг решил рисковать жизнью, нет ничего удивительного.