Осенью 1604 года (за семнадцать лет до рейса Мэйфлауэр) группа французов стала первыми европейцами которым пришлось столкнуться с новоанглийской зимой.

Подготовились они основательно. На двух кораблях в разобранном виде везли кузню, мельницу, блоки для казармы и католического храма и запчасти для сборки еще двух кораблей поменьше которые должны были совершать исследовательские рейсы вдоль побережья. Они тщательно обследовали берега того что потом станет Новой Шотландией, Нью Брансвиком и восточным побережьем штата Мэн. Свое поселение они построили на самой восточной точке Мэна на острове посреди реки которую они назвали Сант-Круа. С самого начала они решили что хорошие отношения с индейцами должны стать основой французского колониального проекта в северной Америке.

Возглавляли эту экспедицию два очень разных человека. Пьер Дюгуа сир Мон принадлежал к старому дворянству и был личным советником короля Генриха Четвертого. Его заместитель Самуэль де Шамплен был сыном не то купца, не то капитана торгового судна, но каким-то таинственным образом оказался приближен ко двору и сам король Генрих ему покровительствовал. (Многие исследователи считают что Самуэль был на самом деле королевским бастардом, а их у любвеобильного Генриха Четвертого было ой как много). Они были родом из приморского региона Шаранта на крайнем западе Франции. Там издавна жили бок о бок католики и протестанты (сейчас столица этого департамента та самая Ла Рошель) и вообще там приветствовали разнообразие и толерантность, насколько тогда это было возможно. И Дюгуа, и де Шамплен понюхали пороху в религиозных войнах Франции и оба вынесли оттуда стойкое убеждение что невозможно силой оружия убедить кого-то что он неправильно спасает свою душу. Их убеждение что в девственных лесах северной Америки можно построить лучшее общество сформировало не только политику, культуру и правовой климат Новой Франции, но и продолжает влиять на Канаду 21-го века.

Дюгуа хотел феодальное общество похожее на Францию, но улучшенное, без каких-то уж совсем одиозных язв. Чтобы графы, маркизы и виконты управляли своими землями и людьми живущими на этих землях. Никакой демократии и никакого равенства. Никаких избранных представителей, никакого местного самоуправления городам, никакой свободы слова или печати. Но были в его плане и ощутимые отличия от Франции. Пусть католицизм будет государственной религией, но гугенотам разрешат свободно исповедовать свою веру и никто не будет их дискриминировать и тем более убивать. Простолюдинам позволят охотиться и ловить рыбу – что строжайше запрещалось во Франции кому-то кроме дворян. Простолюдины смогут брать в аренду земельные участки и накопить богатство. Дюгуа видел консервативное и монархическое общество, но более толерантное и с большими возможностями чем во Франции. Но рядовым колонистам такие идеи почему-то не понравились.

А вот Де Шамплен родил уникальные идеи обогнавшие то время в котором он жил. Нигде больше в новом свете не было ничего подобного. Он считал что успех французской колонии зависит от дружеских отношений с туземцами и основой этих отношений должен быть равноправный договор. Вместо того чтобы завоевывать и порабощать индейцев (как испанцы) или изгонять их (как англичане), жители Новой Франции будут мирно сосуществовать с людьми на чью землю они пришли. Надо селиться рядом с индейцами, учить их язык и регулярно общаться. Де Шамплен надеялся принести индейцам французскую цивилизацию и христианство, но исключительно на добровольной основе и личным примером. Он считал что индейцы ничем не хуже и не глупее его соотечественников и что браки между представителями этих двух цивилизаций не только допустимы, но и желательны.

Французский проект в новом свете начался с левой ноги главным образом потому что колонисты недооценили суровость новоанглийской зимы. Снег на острове Сант-Круа начал идти в начале октября. Когда в декабре река замерзла, мощные приливы из Залива Фанди смяли лед как фольгу превратив реку в нечто непроходимое. У колонистов быстро заканчивались питьевая вода, дрова и еда. Во Франции просто не случались такие морозы и такие метели. Колонистов начала жрать цынга. Они бы там все умерли, если бы не индейцы из племени пассамаквади, которые используя временные промоины во льду (они все время меняли конфигурацию, как блуждающие болота), не подплывали на своих каноэ с хоть какой-то провизией, делились последним. Половина колонистов умерло в ту зиму. Уже в девятнадцатом веке, когда река стала подмывать остров, в воду смыло столько костей, что местные стали называть эту местность Остров Костей).

Французы научились на своей трагической ошибке и следующую колонию основали все-так не на острове. Новое поселение, на противоположном берегу Залива Фанди, получило название Порт Рояль. Внешне оно напоминало деревню в северной Франции, откуда было родом подавляющее большинство колонистов. Распахали поля, насадили фруктовые сады, построили мельницу. Несмотря на то что первые несколько лет население Порт Рояля крутилось вокруг ста человек, там образовалась аристократия, которая построила себе клуб(!) куда не пускали простолюдинов. А вот индейцев пускали с удовольствием, по крайней мере индейскую верхушку. Особенно тесные отношения завязались с племенем микмаков. На первых порах пришлось прибегать к услугам переводчика – некоего Матье Де Коста, который раньше бывал в этих местах и знал микмакский язык. Однако колонисты сами с увлечением его изучали. Дальше больше – послали несколько подростков (думаю все-таки мальчиков) жить среди микмаков и учиться их языку и тенологиям. И те освоили – как строить каноэ из березовой коры, как преследовать лося на снегоступах, как бесшумно передвигаться по лесу. Двое из них выросли и стали губернаторами.

То же самое повторилось в Квебеке, который партия во главе с Де Шампленом основала в 1608 году. Де Шамплен регулярно посещал индейские деревни, сидел на советах и даже рисковал жизнью принимая участия в конфликтах своих союзников с ирокезами. Посылать юношей жить среди гуронов, ниписсингов, монтегне и алгонквинов стало обычным делом. Когда в будущую Канаду приехали иезуиты, у них был четкий приказ от ордена – селиться среди индейцев, жить их жизнью, учить их языки и уже на этих языках уговаривать их стать христианами. В 1628 племя монтегне отправило в Квебек несколько своих девочек-подростков с наказом «научите их всему что полагается девочкам во Франции». Де Шамплен не оставил своей идеи о пользе смешанных браков и сказал старейшинам монтегне «Наши молодые люди женятся на ваших дочерях и мы будем одним народом». Многие французы добровольно уходили жить к индейцам в лес. В Порт Рояле в течении нескольких поколений микмаки и французы настолько перемешались, что один приезжий иезуит записал буквально «отличить невозможно». Микмаки вроде как приняли христианство (католичество), но и своей старой религии не оставили – а зачем? И главное – а кто им что сделает в этом отдаленном краю?

То есть было реально непонятно кто кого ассимилировал – белые индейцев или индейцы белых. Общество Новой Франции было туземным в той же степени что французским и передало эту особенность будущей Канаде.

Влияние индейцев обрекло попытки насадить феодальные порядки в Новом свете на провал. Начиная с 1663 администрация короля Людовика Четырнадцатого пыталась закручивать гайки. Людовик Четырнадцатый был тот еще абсолютист. Он считал что землей должны владеть дворяне, корона и монастыри, а все остальные должны эту землю возделывать без возможности куда-то уйти. Правительственная бюрократия должна контролировать жизнь людей до мелочей: как друг к другу обращаться, какую одежду и какое оружие (в зависимости от сословия) носить, на ком жениться, что читать и как зарабатывать на жизнь. Ввели правила запрещающие охоту и рыбную ловлю холостякам (из опасений что они уйдут к индейцам и таким образом выйдут из под контроля властей). Ввели штрафы для отцов у которых сыновья не женились к двадцати годам, а дочери к шестнадцати (идея была подстегнуть рост населения колонии). Стали прижимать гугенотов, а главное раздали участки земли представителям элитных дворянских фамилий. Оставалось найти рабочую силу чтобы эти участки обрабатывать.

Людовик Четырнадцатый отправил тысячи французов за океан за счет короны, включая 774 респектабельных но бедных девушек которые согласились выйти замуж за колонистов взамен на небольшое приданое. Их называли «дочери короля». Во Франции как грибы начали вырастать конторы которые искали «рабов по контракту», тех кто был готов три года отработать на земле знатного человека за шанс начать новую жизнь. Большая часть иммигрантов в Канаду в семнадцатом веке были родом из Нормандии, других провинций на берегу Ла-Манша и Парижа с окрестностями. Немалый контингент приехал из провинций на берегу Бискайского залива. До сих пор в архитектуре и диалекте Квебека чувствуется влияние Нормандии, а в Новой Шотландии – влияние тех самых провинций. Лишь очень немногие иммигранты тех времен – выходцы из южной или восточной Франции. Иммиграция в Новую Францию достигла своего пика в 1660-е годы. Две трети приезжавших были одинокие мужчины. Во Франции почуяли возможность и начали сплавлять в колонии всякий неликвид – совсем юных, слишком по тем временам старых, человеческий шлак из тюрем. В Версаль пошли жалобы что от таких колонистов больше головной боли чем пользы.

Независимо от георграфического и социального происхождения большинство колонистов совершенно не хотело быть крестьянами привязаннами к земле помещика. Две трети рабов по контракту вообще вернулись во Францию после окончания своего срока. Те кто остались даже на собственной земле крестьянствовать не хотели, а жили охотой, пушным промыслом или вообще растворялись в индейской массе. Это стало для колониальных властей настоящей головной болью.

Рабочая сила утекала к индейцам и не было никакого способа ее остановить. Они стремительно беднели и утрачивали влияние. А простолюдины ощутили себя свободными людьми. К середине восемнадцатого века, через полтора века после основания Порт Рояля, в Квебеке и Новой Шотландии жило всего 62000 подданых французской короны и еще несколько тысяч далеко на юге, в Луизиане. А между северной и южной Новой Франции набирали силу колонии давнего врага собственно Франции. Это были Новая Англия и поселения на берегах залива Чесапик – две стремительно развивающиеся, агрессивные и протестантские колонии с абсолютно разными взглядами на расу, религию, государственное управление и местом «дикарей» в этой схеме. Вместе они насчитывали 750,000 человек население и еще 300,000 было размазано по другим англоязычным колониям вдоль побережья Атлантики. Лидерам Новой Шотландии и Квебека оставалось только надеяться что колонии вокруг Чесапика и Новая Англия так и останутся непримиримыми врагами у которых мало общего кроме языка.