В голове не укладывается, что посреди бесконечных рейдов гестапо, депортаций в Понары, голода и страшной скученности – библиотека гетто по адресу Страшунская, 6 не только функционировала, но и была колоссально популярна. Самым кровавым месяцем в гетто был октябрь 1941. Тогда же число зарегистрированных читателей выросло с 1492 до 1739 человек. В этот месяц библиотека выдала на руки 7806 книг, то есть примерно 325 книг в день.

Крук аккуратно записывал, сколько книг было выдано на каждое число и скоро увидел следующую тенденцию: после особо кровавых акций и особо массовых депортаций число выданных на руки книг неизменно подскакивало. Чтение помогало людям не сойти с ума.

Отвечая на «просьбы трудящихся», 20 ноября 1941 Крук открыл при библиотеке читальный зал. Под него отдали помещение, где раньше был склад. Где-то надыбали стулья и столы, смастерили стеллажи. На стеллажах стояли две тысячи томов разделенные на пятнадцать секций: энциклопедии, словари, учебники, разные академические дисциплины вроде философии или экономики. Сюда же снесли все ритуальные объекты, которые немцы не разрушили и не украли – свитки Торы, футляры, короны, и т.д. Их положили под стекло и так гетто обзавелось собственным мини-музеем. Это помещение было островком нормальности в обстановке далекой от всякой нормальности.

Библиотека стала якорем жизни гетто в период относительной стабильности – с января 1942 по июль 1943. Массовые казни и депортации к январю 1942 затихли и жизнь для обитателей гетто начала приобретать характер какой-никакой рутины. Их было четырнадцать тысяч с аусвайсами и шесть тысяч «нелегалов», тех кому удалось перебраться из уничтоженного Гетто 2 в Гетто 1. Рабочие бригады каждое утро уходили на работу под конвоем за пределы гетто и каждый вечер возвращались. Трудоспособным удавалось тайком принести на себе кое-какую еду. Сотрудники юденрата искренне уверовали в концепцию «рабочего гетто»: пока труд узников нужен немецкой военной машине, их не будут уничтожать. Рядовые обитатели гетто тоже отчаянно цеплялись за эту призрачную надежду.

На этом фоне расцвела общественная и культурная жизнь. Первый концерт симфонической музыки в гетто состоялся 18 января 1942. Ассоциация работников искусств была основана тогда же. А дальше, как грибы после дождя – молодежный клуб, лекторий, профессиональные сообщества, гмахи и т.д. Для всех этих объединений библиотека служила важным ресурсом.

Но над головами жителей гетто был постоянно занесен немецкий топор и этот топор опускался с пугающей периодичностью. 5 февраля 1942 власти выпустили декрет запрещавший еврейкам рожать. Лишь немногим удалось родить втайне. А вот жена Аврома Суцкевера родила прямо во время работы, ребенка у нее тут же изъяли и убили. 17 июля 1942 немцы решили почистить гетто от нетрудоспособных стариков. 86 человек было отправлено «в санаторий», с предсказуемым результатом. И людей продолжали отвозить в Понары, индивидуально и небольшими группами, если ловили за такими преступлениями, как нарушение комендантского часа или контрабанду продуктов.

В октябре 1942 методичный и уравновешенный Крук составил справку о читателях библиотеки, со статистикой и анализом, все как положено. На тот момент в библиотеке было две с половиной тысячи зарегистрированных читателей, вдвое больше, чем в ее довоенной предшественнице, библиотеке Общества распространения просвещения. 27% читателей составляли дети младше 15 лет, а еще 37% – молодые люди возраста от 15 до 30 лет. Читали в основном художественную литературу. Этот макро-жанр составлял 78% всех взятых в библиотеке книг. 18% составляла детская литература и лишь 4% литература академическая и справочная.

Дина Абрамович, одна из сотрудниц библиотеки, оставила интересный «социологический портрет» посетителей в течение дня. С утра приходили те кого она называла «светскими дамами» — жены высокопоставленных сотрудников юденрата, которых (жен) не привлекали к принудительным работам. Они предпочитали сентиментальные романы на русском языке (наверное дореволюционные издания, откуда в СССР сентиментальные романы). Днем, после школьных занятий приходили дети. Эти любили приключенческие романы, особой популярностью пользовался Жюль Верн. По вечерам и по воскресеньям подтягивались те, кто в основном работал в рабочих командах за пределами гетто. Они искали классику мировой литературы в польских переводах.

Относительно психологии этого явления Крук писал следующее: «В гетто площади примерно семьдесят квадратных сантиметров на человека. Вся жизнь проходит на полу. В жилых помещениях нет ни стульев, ни столов. Люди спят прямо на своих узлах… Книга делает так, что стены гетто тают на глазах и открывается широкий мир. Люди читают, чтобы напомнить себе, что есть еще мир, кроме гетто.»

Со смесью ужаса и понимания Крук отмечал, что наибольшим спросом у взрослых пользуются детективы и бульварная литература. Он писал, что понимает – жизнь тяжелая и у большинства людей просто не остается сил на сложные и интеллектуально «требующие» тексты. Среди западных изданий (в русских и польских переводах, ессесно) популярностью пользовались детективы Эдгара Уоллеса, «Унесенные ветром» (точно польский перевод, русский не появится до 1980-х) и сентиментальные романы немецкой писательницы Вики Баум. С горечью Крук писал о том, что никто не берет в библиотеке Флобера и Горького и почти никто – Достоевского и Ромена Роллана.

В своем дневнике Крук рассуждал, что чтение – это своеобразный наркотик. Что удивительно, многие из тех, кто пережил войну рассказывали о своем чтении в гетто, используя те же или похожие по смыслу понятия. Вот один такой рассказ: «Я читал детективы до состояния «туман в голове». Сигарет было не достать, а эти карманные книжечки стали моим наркотиком. Прочел три за вечер – и перестал обращать внимание не окружающий мир. Я пытался читать серьезные книги, но просто не смог достичь нужной концентрации мыслей».

Лишь небольшая группа читателей, те, кого Крук в своих записях называл «социально зрелыми», брали читать книги с целью понять, что вокруг них происходит. «Войну и мир» Толстого брали 86 за первый год существования библиотеки, а вот за весь предвоенный год ее брали всего четырнадцать раз. Популярным был роман «На западном фронте без перемен» Эриха Ремарка. Но самой популярной книгой в этой небольшой группе стал роман Франца Верфеля «Сорок дней Муса Дага», про то как начался геноцид армян в 1915 году. С чего бы это. Из еврейской литературы самой популярным произведением стал роман «Во имя Неба» Шолом Аша, про резню периода хмельнитчины (1648-1649).

Персонал библиотеки очень старался, чтобы в читальном зале было тихо и чисто, чтобы люди интеллектуального труда могли там иметь хоть какое-то подобие рабочей обстановки в условиях гетто. По вечерам туда не пускали детей. Ежедневно мыли полы. Требовали строго соблюдения правил. На видном месте в библиотеке висели два плаката. Они заслуживают того, чтобы привести их текст полностью.

И тут же более практические инструкции:

Сотрудники библиотеки очень старались чтобы книги сохранились, ведь не было возможности покупать дополнительные экземпляры. При библиотеке Крук устроил переплетную мастерскую.

Сейчас сложно представить себе накал эмоций сопровождавший всю эту работу. Библиотека стояла как маяк надежды, что если не люди переживут страшные времена, то хотя бы книги переживут. Крук записывал к дневнике что жители гетто приносили книги со словами «Может быть у вас не пропадут. Мне негде их хранить. Кто знает что случится со мной завтра, а вы о книгах позаботитесь.»

Крук и Калманович очень быстро поняли что еврейское культурное наследние Вильно в большой опасности. Иоганн Поль уже много чего украл в июле 1941-ого. Крук не мог посещать здания ИВО и бывшего музея Ански потому что они находились за пределами гетто и не знал в каком состоянии находятся коллекции. Большая синагога и бывшая Страшунская библиотека находились на территории Гетто 2, но там уже никто не жил, всех отвезли в Понары еще осенью. И тогда директор и его заместитель начали наседать на юденрат с просьбами разрешить им выйти из Гетто 1 чтобы собрать то что еще можно было собрать. Сотрудники библиотеки ходили в эти экспедиции с тачками.

Из инвентарного списка собранного на 7 января 1942 года:

В здании Страшунской библиотеки нашли 2464 томов книг, 20 манускриптов и 11 пинкасим (книг административных записей синагогальных служек).

Одним из таких спасенных сокровищ стал пинкас из личной синагоги Виленского гаона. Этот толстый том в кожаном переплете дожил до 1941 на своем изначальном месте. Никому и в голову не пришло отдать его в ИВО или в библиотеку. Крук нашел его сам, когда в одиночку выбрался из Гетто 1, еще до всяких официальных разрешений.

Синагога Виленского Гаона располагалась в том же доме где он жил и в режиме полной аскезы день и ночь учил Тору – напротив Большой синагоги. Молиться с ним в миньяне можно было только по личному приглашению. После смерти Виленского Гаона в 1797 году его ученики продолжали приходить в то же место учиться и молиться и через какое-то время стали получать скромную стипендию от общины. Когда те кто собственно учился у Виленского Гаона состарились умерли, стали отбирать наиболее способных и благочестивых йешиботников на конкурсной основе. Наградой были пожизненная стипендия и право учиться в клойзе Виленского Гаона. Их называли прушим и жили они по почти монашескому уставу.

К середине 19-го века клойз открыли для посещения всем молящимся. Само здание клойза было отремонтировано и расширено в 1886 году.

Итак, пинкас, книга административных записей. Эти записи велись с 1768 по 1924, естественно от руки. Записи делались высоким средневековым ивритом и носили в основном административный характер. Сколько кто задонатил на клойз, ремонт здания, избрание членов попечительского совета, передача постоянных мест в миньяне от отцов к сыновьям, донаты священных книг и т.д. Держали пинкас под замком и лишь два раза попечительский совет позволил светским исследователям в него заглянуть – один раз в начале двадцатого века, второй в 1930-е.

Имя Виленского Гаона окружено туманом легенд, фольклора и всяческих гипербол. Поэтому пинкас – неоценимый клад для историков. Он содержит сведения, что называется, из первых рук – с кем рав Элиягу встречался, с кем молился, с какими просьбами к нему обращались. Согласно записям в пинкасе, после смерти Виленского Гаона имел место конфликт между его сыновьями и избранными учениками – кто будет управлять клойзом. Обратились в раввинский суд и было найдено компромиссное решение.

Виленский Гаон был непримиримым противником хасидизма, а в его дни хасидизм переживал бурный рост. Именно с его подачи виленский раввинат трижды провозглашал хасидам херем (анафему) – в 1772, 1781 и 1796 годах. Хасидскую доктрину о том что даже в самых земных делах есть искра божественного и способ служить Всевышнему Виленский Гаон считал опасной ересью. Он осуждал хасидов за проявление бурных эмоций во время молитвы и за то что изучение Талмуда у них отошло на второй план. «Если бы я мог, я бы поступил с ними (хасидами) как пророк Элиягу с жрецами Баала» – прямая цитата. После смерти Виленского Гаона попечительский совет принял резолюцию (записанную в пинкасе конечно) что ни один хасид не будет допущен на молитву и не станет почетным стипендиатом. При жизни великого мудреца такая резолюция была не нужна – его авторитета было достаточно.

В июне 1916 года, клойз был вынужден в первый раз обратиться за донатами к широкой публике. Повесили объявление соответствующего содержания на дверь Большой синагоги. Удалось собрать триста марок (в это время Вильно находился под немецкой оккупацией), сумма небольшая, но в военное время и тому были рады. Одна из последних записей в пинкасе сделана в 1922 году. В 1919, когда Вильно был уже под польской оккупацией, польские солдаты разрушили мавзолей Виленского Гаона и повредили гробницу. Три года спустя были собраны деньги на ремонт и мавзолей был восстановлен.

Сегодня пинкас клойза Виленского Гаона – часть постоянной экспозиции ИВО Institute of Jewish Research в Нью-Йорке.