Для евреев восточной Европы девятнадцатый век стал веком писательства. Это был настоящий взрыв и по разнообразию жанров и по объему написанного. Аскала или еврейское движения «за просвещение» породило обширный корпус литературы. Там были горькие эссе критиковавшие традиционную общину и ее институты и призывы к интеллектуальным и экономическим реформам, как в виде публицистики, так и в виде художественных произведений. Была кусачая сатира, рассказы, романы и стихи. Были исторические труды и среди них были обширно представлены автобиографии и мемуары.

Все это выходило либо отдельными книжками, либо в просвещенческих журналах, которые сами по себе были новинкой. Литература просвещения, сначала на идиш и иврите, потом по русски, перепахивала целые пласты в головах читателей, рождая идеи которые раньше просто не имели шанса появиться. Несмотря на то что традиционалисты запрещали эти книги своим детям и ученикам, несмотря на царскую цензуру, появился еврейский аналог всемирной паутины 19-ого века, виртуальное пространство где обменивались информацией и куда каждый грамотный человек имел доступ. Все это создавало интеллектуальный рынок на котором соревновались идеи и расцветали тысячи цветов. Автобиографии занимали на этом празднике вольнодумства особое место потому что рассказывая личные истории, они выносили на обдумывание и обсуждение системные проблемы. Внезапно оказалось что удушающая патриархальная обстановка в семье, браки по расчету, невежественные учителя, предрассудки под маской веры, задушенные в зародыше желания вырваться в большой мир – это не проблема конкретного человека, так если не у всех, то у многих. Скорее всего авторы этих мемуаров не писали их с целью рекрутировать новых адептов в движение аскала. Им просто надо было выговориться. Но чем больше людей эти тексты читало, тем больше выкристаллизовывалось некое общественное осознание что «так жить нельзя».

Общий темп распространения идей просвещения в Российской империи был медленнее чем в немецких землях, поэтому и аскала растянулась там практически на весь девятнадцатый век. Это не могло не привести к тому что у движения было несколько фаз, что каждая следующая генерация маскилим искала что-то новое и восставала против предшественников. Политика российских властей относительно евреев в течение девятнадцатого века не раз менялась и каждый раз надо было реагировать.

Перед этими евреями действительно стояли сложнейшие вопросы с которыми не сталкивались предыдущие поколения. Аккультурируемся в нееврейский мир, но насколько? Где проходит красная линия? Какие аспекты традиционной еврейской культуры следует сохранить, а от каких избавиться? Как создать новую? Как сделать эту новую культуру способной конкурировать за умы и сердца молодежи с образованием на русском языке, которое с 1870-ых годов стало все более и более доступно?

Что же могут рассказать нам об этом явлении мемуары Моше Лилиенблюма «Грехи юности» и Паулины Венгеровой «Воспоминания бабушки»? К тому времени как Лилиенблюм опубликовал «Грехи юности» в 1876, он уже был известным литератором. Венгерова тоже публиковалась, но ее аудитория была куда меньше. Для Венгеровой эти мемуары стали практически единственным опытом общественной деятельности, а так она занималась в основном семьей (9 детей). Лилиенблюм не жалел критики для традиционного еврейского общества. Венгерова пишет о нем с любовью и ностальгии и наоборот критикует некоторых столпов аскалы за то что они свернули не туда и принесли больше вреда чем пользы. Мы знаем как Лилиенблюм представлял свою аудиторию, для кого он старался – для маскилим и будущих маскилим. Аудиторию Венгеровой определить сложнее. Мы точно знаем что это не были ее внуки, которых она вообще не упоминает, ни дети, на которых, особенно на дочерей, она была очень сердита. Можно сказать что текст Венгеровой ни к какой идеологии не привязан и поэтому его аудитория шире чем у Лилиенблюма. Лилиенблюм написал свою книгу на иврите. Сам акт писать на иврите светский текст – уже означает что человек не только провозглашает идеалы просвещения, но и живет ими. Венгерова же, как и большинство еврейских женщин, умела читать на иврите и понимать тексты кое-каких молитв, но не владела языком достаточно чтобы на нем писать. Она писала на немецком и вставляла фразы на идише и на иврите.

Итак, «Воспоминания бабушки». Книга состоит из двух томов. В первом описывается детство в родительском доме – примерно от 1835 до 1846 годов. Там описания еврейских праздников, матери как основы дома, ее благочестия, других женщин которые были настолько благочестивы и учены что выступали в неформальных ролях чтиц и советниц по алахе. Что интересно, маленькая Песеле (будущая Паулина) посещала хедер для девочек. Большинство историков скажут вам что еврейские девочки в черте оседлости получали образование исключительно дома. Интересная динамика существовала в родительской семье – отец Юдель был открыт новым веяниям (до определенных пределов), а мать Зельда была тверда в идишкайте и относилась ко всему новому с подозрением.

Венгеров описывает исторический контекст. В Брест-Литовске, где жила семья Юделя и Зельды Эпштейнов, император Николай Первый, решил строить крепость. Для этого практически срыли весь старый город и евреям было велено убираться восвояси. Пришлось даже эксгумировать останки с еврейского кладбища – иначе бы могилы бы осквернены. Отец Паулины потерял свой строительный бизнес, а евреям победнее пришлось совсем плохо. Кроме того она в подробностях описывает николаевский декрет повелевший евреям сменить традиционную одежду на русскую или немецкую.

Второй том начинается с 1848, с помолвки Песеле с Хононом Венгеровым из Конотопа. Дальше рассказывается про то как Хонон съездил к своему ребе (интересно какой хасидут, в статье не указано) и после этого визита пошел в разнос – стал вольнодумцем, перестал соблюдать и даже стал неформально пользоваться русским именем Афанасий. Рождение детей, бесконечные переезды, жизнь вне черты оседлости, в Хельсинки и Петербурге (Хонон был купец какой-то там гильдии, ему разрешили). Мемуары Паулины Венгеровой оставили нам бесценную картину общества в процессе быстрых и радикальных изменений, прямо по китайскому проклятию «чтоб ты жил в эпоху перемен». В семье Венгеровых это вылилось в конфликт – Хонон ломал жену через колено, смеялся над ее убеждениями, вынудил снять покрытие с волос и раскошерить кухню. Она с горечью пишет что не сумела передать детям идишкайт, дети предпочли образовательные и карьерные возможности и двое сыновей крестились.

Паулина пишет что мужчины помчались ассимилироваться потому что их вообще бросает в крайности, все или ничего, а вот женщины прекрасно могут сочетать идишкайт с европейской культурой. Надо сказать, что к концу жизни Хонон кое-что понял, осознал что демонстративная ассимиляция в стиле Иван-родства-не-помнящий никого не красит. Крещение старшего сына сильно его расстроило (реакция не крещение еще одного не сохранилась). На закате жизни он управлял банком в Минске и был членом городской думы. Они с Паулиной тратили большие деньги на еврейскую благотворительность, а главным проектом стали два, как бы мы сейчас сказали, профтехучилища для еврейских детей и бедных семей – одно для мальчиков, другое для девочек. Дети получали там горячие кошерные обеды, праздновались шабат и еврейские праздники и Паулина отдельно замечает что ее инициативе в учебный план для девочек был включен талмудический трактат Пиркей Авот. В 1880 надежды многих и многих евреев на интеграцию в русское общество разбились о реакцию, закручивание гаек и погромы и это Венгерова тоже подробно описывает.

Моше Лилиенблюм начинает свои мемуары сразу с закручивания сюжета. «После того как мой отец расстался с первой женой не выплатив ей ктубу (она переночевала в доме гоя), он взял вторую. Через пять лет у них родился первый и последний сын, автор этих строк.» Тон с самого начала саркастический и насмешливый. Например об отцовском ихусе, о длинной череде предков-раввинов и мудрецов, Лилиенблюм пишет так: «В какой степени заслуги его праведных предков помогли ему внушить мне любовь к Торе и страх перед грехом, читатель скоро узнает». (Спойлер – не помогли совсем).

Дальше Лилиенблюм описывает собственное не слишком счастливое детство. Хедер с четырех лет, мать рано умерла, отец женился в третий раз, в светскую школу не пустили. Лилиенблюм-старший считал что светские науки можно учить сидя в туалете, а все остальное время должно быть занято изучением Торы. Много лет спустя Лилиенблюм с горечью пишет что у него тупо украли детство, украли отрочество, украли возможность получить знания, что будучи уже подростком он не отличал русский алфавит от польского.

В четырнадцать лет отец обручил Моше с девочкой на три года младше. Собственно свадьба состоялась когда жениху было шестнадцать, а невесте тринадцать. Моше уехал к родителям жены в Вилькомир, они должны были первые несколько лет после свадьбы его содержать. Дальше описываются сомнения в истинности внушенных с детства догм, полное нежелание что-то делать раз непонятен мотив требований, и как следствие, конфликт с родителями жены, в основном с тещей. (Тещу с одной стороны можно понять. Она брала знатока Торы из раввинской семьи, а получила вольнодумца, бракованный товар. К сожалению ей никто не объяснил что живые люди не могут быть товаром и думать о них в таком ключе совершенно неправильно). Пошли дети, трое один из другим. И тут Моше ощутил что традиционное воспитание украло у него не только какие-то абстрактные знания, а самую что ни на есть приземленную возможность зарабатывать деньги и иметь хоть какое-то право голоса в собственной семье (зарабатывали теща и жена). Ремеслу тогда обучались в детстве, все, поезд ушел. Моше пробовал быть меламедом, пробовал приказчиком – везде жители города устраивали вольнодумцу бойкот. И тут он, не переводя дыхания, начал критиковать аскалу в общем за то же самое, за упор на знания ради знаний, без практического применения.

И еще у Моше была тайная влюбленность, обозначенная в текстах как N. Имя ее для истории потеряно. Они долго переписывались, свои письма и выжимки из ее писем Моше включил в автобиографию. Она тоже была по уши в идеях просвещения, хорошо знала немецкий. Переписка с N была для Моше отдушиной, но он мог отделаться от горького чувства что и это ему нельзя – не бросать же жену с детьми.

В общем в 1869, в возрасте 29 лет, Моше решил что с него хватит и убежал в Одессу. С тех пор и на несколько лет все его контакты с семьей свелись к нерегулярным выплатам им денег на прожитье. Тут его ждало горькое разочарование. Одесские евреи вообще были лишены каких-то духовных и интеллектуальных запросов. У них все сводилось к двум целям – заработать денег и получить удовольствия которые можно купить за деньги. Многие тоже были из строгих религиозных домов и этим удовольствиям с наслаждениям предавались – ура, можно. Моше нашел работу клерка в каком-то торговом доме и как мог занимался самообразованием – русским, немецким, гимназическим курсом наук. Через несколько лет к нему приехала жена с детьми.

В мемуарах Паулины Венгеровой присутствуют отголоски того о чем пишет Моше Лилиенблюм, когда приходит в ужас от материализма одесских евреев. Хонон Венгеров не был интеллектуалом, знания ради знаний были ему не нужны. Из текста понятно что он чувствовал себя лузером на фоне феноменально успешных коммерсантов в семье жены (деда Паулины, ее отца, мужа сестры) и это не давало ему покоя. Он хотел одного – разбогатеть, утереть всем нос, а ограничения в Российской империи для евреев ему в этом мешали. По словам Паулины, люди типа ее мужа перепутали просвещение с жадностью, меркантильностью и гедонизмом. Вот это ужасно, а не само просвещение. Собственно просвещение ее устраивает, она всю жизнь, с детства до старости была вдохновленным потребителем его идей. Но Венгерова упускает из виду различный опыт дочерей и сыновей в традиционных еврейских семьях. От нее художественную литературу никто не прятал. К ней мать пригласила учителей русского и немецкого языков. А вот мальчикам и юношам не полагалось учить ничего кроме Торы. Можно ли их винить за то что они чувствовали себя ограбленными и бросались во всякие крайности? Идеальный еврей, идеальный еврейский мужчина, согласно Венгеровой «человек на улице и еврей дома», что показывает ее знакомство с известным стихотворением Иегуды Лейба Гордона «Проснись народ мой», где в общем та же идея облеченная в стихотворную форму.

В тексте обоих этих мемуаров мы видим, что аскала была совсем нелинейным процессом. Прошлое сползало с людей клоками, а новое не сразу отрастало или отрастало то, что вдруг не нравилось. Каждый еврей и каждая еврейка искал сочетание нового и старого, которое бы лично ему или ей подошло. Найти такое сочетание далеко не всем удавалось.

..

.