Личное чудо Авраама Суцкевера – то самое которое он предсказывал в своих стихах – догнало его в марте 1944. Федор Марков получил из центра шифрограмму – за Суцкевером и его женой вышлют самолет. В назначенный день Авраама и Фрейдке привезли на импровизированный партизанский аэродром, на поляну где в ряд зажгли костры – и через несколько часов они благополучно приземлились под Москвой.

Пролоббировал эту переброску Юстас Палецкис, председатель президиума верховного совета Литовской ССР. Еще в независимой Литве Палецкис сделал себе имя – был журналистом, писателем, диссидентом. В начале 1940-ого года на какой-то встрече еврейских и литовских писателей он познакомился с Суцкевером и его запомнил. Палецкис критиковал режим Антанаса Сметоны, сидел за это в тюрьме и там нахватался идиша от товарищей по несчастью.

Палецкис вступил в компартию в июне 1940, когда Литву включили в состав СССР. Через месяц его назначили на высокую должность – советская власть хотела показать что литовская интеллигенция на ее стороне. Должность была в основном символическая.

В июне 1941 Палецкиса эвакуировали в Москву. По каким-то своим каналам он получил письмо от партизан где говорилось что Авраам Суцкевер жив и пишет стихи в Нарочском лесу. Палецкис забегал по инстанциям и вскоре за Суцкевером прислали самолет.

Можно себе представить с какими чувствами Авраам и Фрейдке впервые за последние два с половиной года спали на кровати, принимали горячий душ, ходили по тротуарам. На фоне того что им пришлось пережить Москва казалась верхом безопасности, комфорта и цивилизации.

Появление Суцкевера в Москве вызвало сенсацию в столичных литературных кругах. Некоторые его стихи написанные в гетто добрались до Москвы раньше него и еврейский отдел Союза Писателей устроил в его честь прием. Лауреат сталинской премии поэт Перец Маркиш взял на себя обязанности тамады и представил Суцкевера так: «Все смотрели на Данте и говорили: вот, человек побывал в аду. Но ад Данте это рай по сравнению с тем откуда спасся наш гость».

На появление Суцкевера обратили внимание не только писатели. Он был первым узником гетто который добрался до советской столицы, одним из первых рассказал как очевидец и участник что творили немцы с евреями на оккупированных территориях СССР. 2 апреля 1944 Еврейский Антифашистский Комитет устроил митинг в Колонном зале Дома Союзов. Там собралось три тысячи людей слушать самых заслуженных евреев СССР – писателей, героев войны и главного раввина Москвы. Единственным узником гетто среди выступавших был Авраам Суцкевер.

Отрывистыми параграфами Суцкевер рассказал своей аудитории про массовые казни, про духовное и вооруженное сопротивление в гетто, про побег партизан в лес. В заключение он сказал: «Пусть знает мир что сейчас в лесах Литвы и Белоруссии сражаются сотни еврейских партизан. Они мстят за пролитую кровь братьев и сестер. От имени этих партизан, от имени того что осталось от еврейской общины Вильно, тех кто скрывается сейчас по лесам и пещерам, я призываю евреев везде и всюду, сражаться и мстить.»

Призывы Суцкевера к еврейской солидарности не были чем-то необычным в Москве 1944-ого года. Сталин понимал какую власть имеют над людскими душами религия и национальные чувства и временно (и очень частично) прекратил на это все гонения дабы поставить на службу своим геополитическим целям. Еврейский Антифашистский Комитет был создан с подачи самых высоких инстанций и был призван объединить советских и иностранных евреев в борьбе с нацизмом. Председателем его стал известный актер и директор московского театра на идиш Соломон Михоэлс.

Речь Суцкевера был необычна не тем что он сказал, а тем чего он как раз не сказал. Он был единственным оратором который ни разу не упомянул Сталина. Даже раввин из кожи вон лез чтобы его не заподозрили в недостаточном пиетете перед вождем. (Цитаты приводить не буду, меня стошнило и я не хочу чтобы стошнило вас). А Суцкевер не стал. Как он потом сам сказал, пламя гетто выжгло в нем страх перед любым начальством. Пройдя через горнило ада, он обрел свободу человека которому нечего терять.

15 апреля Нью Йорк Таймс опубликовала статью под шапкой «Поэт-партизан из виленского гетто утверждает что нацисты убили там 77000 из 80000 человек». 27 апреля «Правда» опубликовала карандашный портрет Суцкевера сделанный Ильей Эренбургом. Всю свою юность и молодость Эренбург старательно бежал от своего еврейства, а в войну взглянул на него под другим углом. Он был искренне рад возможности увидеть живого узника гетто, партизана и поэта на идиш.

Статья озаглавленная «Триумф человека» представляла Суцкевера читателям «Правды» именно как спасителя культурных ценностей. «Он привез с собой письма Горького и Ромена Роллана, те которые спас от немцев.» (Дальше перечисление прочих культурных сокровищ)

Статья подробно остановилась на страданиях и героизме евреев виленского гетто, видимо добросовестно описанных со слов Суцкевера. Лишь несколько раз «Правда» во время войны писала про Катастрофу. Но Эренбург закольцевал статью именно ролью Суцкевера в сохранении и спасении культурных ценностей.

Евреи по всему Союзу читали и гордились что у них такой соплеменник. Суцкевер получал письма мешками – от солдат и офицеров Красной армии, от интеллектуалов, от эвакуантов в Средней Азии. После статьи в «Правде» Суцкевер шел, что называется, нарасхват – его стали приглашать и нееврейские поэты и писатели. Например он имел долгую беседу со Борисом Пастернаком. Пастернак, который давно отказался от своего еврейства в пользу русской культуры, ради такого случая достал из загашника идиш который с детства лежал на дне его памяти.

Пока Суцкевер наслаждался комфортом и славой (насколько вообще может наслаждаться чем-то человек у которого убили старую мать и маленького ребенка), Шмерке Кочергинский продолжал собирать истории бойцов бригады им. Ворошилова. Чем больше он общался с еврейскими бойцами, тем больше утверждался в горьком убеждении что советское партизанское движение заражено антисемитизмом как грибницей. Из его дневника: «Если боец-нееврей нарушает дисциплину, он наказывается несколькими сутками ареста. Еврея в той же ситуации за такое же нарушение расстреливают на месте. В бою партизан-еврей всегда должен следить чтобы кто-то из своих не выстрелил ему в спину. Евреев бежавших из гетто бывало расстреливали как немецких шпионов»

Шмерке снова и снова спрашивал себя – может такое быть что советское правительство, коммунистическая партия, партизанское командование не знает об всех этих беззакониях? И приходил к выводу: нет, не может. Все они знают и им нормально. Вот тут-то коммуниста Шмерке и начали грызть сомнения по поводу советской идеологии и советской системы.

2 июня 1944 Шмерке перевелся в партизанскую бригаду «Вильнюс» считавшуюся литовской. На самом деле половина бойцов там были евреями, а остальные – литовцы, русские, белорусы и поляки. Следующие шесть недель были самыми продуктивными и счастливыми в партизанской карьере Шмерке Кочергинского. Он сражался в составе группы подрывников, которые пускали под откос поезда, взрывали склады, перерезали связь. Шмерке шел по тем же местам где два с половиной года назад прятался притворяясь глухонемым поляком. Теперь он стал собой, евреем и партизаном с оружием в руках.

7 июня 1944 Шмерке вместе со своем отрядом находился на окраине Полоцка. По радио они услышали что англичане и американцы высадились в Нормандии и пустились танцевать прямо на поляне. Через несколько недель отряд выбил немецкий арьергард из города (не знаю как транскрибировать с литовского название) в 42 милях к северо-востоку от Вильно. На радостях командир отпустил его и еще нескольких волонтеров пробиваться к Вильно и даже дал им машину.

В ночь перед своим отъездом Шмерке не мог спать. Из его дневника «Вильно, любимый мой город, что с тобой сейчас? Неужели дикие звери разрушили тебя как (тот самый город название которого я не знаю как транскрибировать)? При мысли об этом меня выворачивает наизнанку. Кого я там найду? Найду ли те сокровища которые нам удалось спрятать от немцев?»