Первые несколько месяцев после освобождения Вильно квартира-музей стала до факто общинным центром для немногих выживших виленских евреев и солдат и офицеров советской армии соответствующей национальности. Люди собирались там по вечерам, рассказывали истории, делились надеждами, обменивались советами и информацией (сейчас бы сказали «лайфхаками»). Никакого другого еврейского адреса в городе не было. Но для тех кто жил в Вильно до войны город был совсем пустым. Куда бы Шмерке не посмотрел, везде перед его мысленным взором вставали тени погибших друзей и знакомых.

Шмерке договорился с почтой чтобы письма адресатам с еврейскими фамилиями доставляли ему. Почтовики были только рады что адресатов (большинства из которых не было в живых) не придется искать. Секретарь музея Наоми Маркелес вывешивала письма на большой доске и так сформировалась местная программа «найти человека». Любой оголодавший еврейский беженец мог прийти по заветному адресу и не уйти голодным, еще с собой завернут.

В августе состоялось первое собрание бывших еврейских партизан. Пришло несколько десятков человек. После этого собрания у музея прибавилось добровольцев и экспонатов. Выжившие прочесывали развалины своих бывших домов и школ, как в гетто, так и за его пределами и все что находили тащили по заветному адресу.

Страницы еврейских книг всплывали в самых неожиданных местах. На одном из импровизированных рынков (у советской власти еще руки не дошли их прикрыть) торговка заворачивала селедку в страницы из того самого канонического издания Талмуда типографии братьев Ромм. Где-то угрозами, где-то взятками эти страницы удалось собрать.

Однажды по адресу ул. Гедиминаса 15, квартира 24 явилась некая полька и принесла письмо на польском языке озаглавленное «Нашим еврейским братьям и сестрам». Там говорилось что это письмо было написано по дороге в Понары и выброшено из грузовика и датировано оно было 26 июля 1944 года, за две недели до освобождения. Дальше описание как в течение девяти месяцев от немцев пряталась большая группа евреев, более ста человек, включая тридцать детей. Одна польская женщина знала про это место и носила им еду, но очень небесплатно. Она требовала мехов, отрезов шелка и немецких марок (непонятно откуда евреи все это брали). Однако ее аппетиты росли в геометрической прогрессии и когда она поняла что с этих евреев больше ничего нельзя поиметь, она их выдала. Дальше из текста письма:

С слезами на глазах мы умоляем: Отомстите! Отомстите! Я пишу на польском потому что у письма на польском больше шансов сохраниться чем у письма на идише. Сделайте что-нибудь с этой злодейкой у которой на совести столько крови. Десятки детей погибли из за нее, пусть же ее дети – два сына и дочка – погибнут с ней вместе.

Дальше обозначается кто собственно злодейка – вдова Марыся, адрес, вход во двор слева. И заканчивается «Мы прощаемся с вами и со всем миром и взываем о мести».

Как только в музее получили это письмо, Аба Ковнер собрал своих людей и началось расследование. Оно было довольно коротким – Марыся обнаружилась в любовницах какого-то КГБшного начальника, такие умеют устраиваться при любой власти. Испарилась надежда предать ее гласному суду, как коллаборантку. Вместо этого партизаны Абы Ковнера подстерегли Марысю вечером на улице и убили.

Настал момент когда всем стало ясно, что экспонаты и архивы в квартиру на улице Гедиминаса уже просто не влезают. Стали искать новое здание. Сначала рассматривали в качестве здания будущего музея Хоральную синагогу, не путать с Большой синагогой. Это здание не подверглось значительным разрушениям. До войны это была синагога для буржуазии со средствами, а немцы превратили ее в склад. Но Шмерке и Суцкевер отказались от этого плана, когда поняли что в городе достаточно религиозных евреев и они хотят использовать здание синагоги по его прямому назначению. Потом рассматривали в качестве места размещения будущего музея бывшую Рамалес йешиву, которую немцы использовали как элеватор. Однако там разместилось какое-то советское учреждение и никуда уезжать не собиралось.

11 августа приняли предложение городских властей Вильно разместить музей по адресу Страшун 6 в бывшем гетто. В оккупацию там размещался юденрат, именно оттуда увезли в Понары большинство его членом, когда они не смогли собрать немцам требуемую контрибуцию в пять миллионов марок. Именно там размещалась центральная библиотека гетто, там же было небольшое подобие стадиона, где тренировались спортивные команды. Рядом с этим зданием находилась центральная баня, которую все узники гетто было обязаны каждые две недели посещать, а под баней – несколько подвалов где хранилось оружие для партизан. Начальником бани был никто иной как казненный немцами командир FPO Ицик Виттенберг, это была его «дневная» должность.

Если перейти мини-стадион, можно было увидеть одноэтажное здание где помещалась внутри-гетто тюрьма. Туда еврейская полиция сажала за разные проступки – нарушение комендантского часа, контрабанду еды, воровство и «распространение ложных слухов». Многих и многих отсюда увезли прямо в Понары. Стены пестрели оставленными надписями: «Завтра нас отвезут в Понары», «Отомстите за невинную кровь», «Правда восторжествует» и «Долой Генса» (начальника полиции гетто). Короче говоря, вся история виленского гетто как в капле воды отразилась в этом адресе Страшун 6 – интенсивная культурная жизнь, жажда хоть какой-то нормальности, насильно отобранное человеческое достоинство, вооруженное сопротивление и неизбежный конец – Понары.

Некоторые из активистов не хотели «возвращаться в гетто». Травмированных людей можно понять, многие избегали ходить по этим улицам даже по необходимости – причины всем понятны. Но Шмерке настоял. У него был железный аргумент. Весь комплекс Страшун 6 – это достояние евреев, их исторических память и должен в руках евреев остаться. Если его не занять, то он превратится в какую-нибудь безликую советскую контору, как это уже случилось с йешивой Рамалес.

Шолом Алейхем (1853-1916) был самым популярным и плодовитым писателем на идиш. Он пользовался поистине всенародной любовью, по крайней мере у тех кто читал художественную литературу. Его читали даже те у кого культурный досуг сводился к «почитать в субботу после обеда на завалинке». Собрание его сочинений составляет 28 томов и продолжает пополняться.

Кроме собственно литературы, Шолом Алейхем обожал писать письма. Он их нумеровал по порядку каждому адресату и в одном только 1889 году написал более тысячи. Сама жизнь подталкивала к обширной переписке. Шолом-Алейхем жил в Киеве, а большинство его литературных коллег в Одессе и Варшаве. После эмиграции в Америку он продолжал активно публиковаться во многих странах восточной Европы. Крепким здоровьем Шолом-Алейхем не отличался, часто ездил на воды и оттуда писал родным и друзьям. Но видимо ему нравился сам эпистолярный жанр, недаром он написал несколько повестей и романов в письмах.

Шмерке и Суцкеверу удалось спасти 53 шолом-алейхемовских письма из около двухсот которые хранились в архиве ИВО. Оно написано в Киеве в 1888 году и адресовано двум коллегам в Варшаву, которые должны были что-то написать в редактируемый Шолом-Алейхемом литературный альманах «Еврейская народная библиотека». Последнее из спасенных писем датировано 15 августа 1915 года, отпечатано на машинке и отправлено из последнего дома Шолом-Алейхема по адресу 110 Ленокс Авеню в Манхэттене. Письмо адресовано переводчику на английский и касается повести «Кровавая шутка» про двух студентов, еврея и русского, которые обмениваются документами и на себе проверяют как жить в шкуре «другого». Фамилии студентов, вы не поверите, Иванов и Рабинович.

Шолом Алейхем очень хотел выйти к американскому читателю и зрителю через переводы на английский, в виде печатной продукции, на сцене и в немом кино. Все эти попытки не имели успеха при его жизни. Лишь полвека спустя, когда по «Тевье-молочнику» поставили бродвейский мюзикл «Скрипач на крыше», о Шолом Алейхеме узнали и заговорили.

А вот еще одно спасенное письмо, написанное во Львове (тогда Лемберг) в 1906 году. Именно осенью 1905 года, когда по Киеву прокатилась волна погромов, писатель решил – пора валить. Он был очевидцем этих погромов и сам от них прятался. Письмо написанное неназванному другу в свойственной Шолом-Алейхему шутливой манере обыгрывает серьезную тему – собственную смерть.

Дорогой друг,

Моя недельная глава Торы «Лех Леха» (Изыди) далека от завершения. Я еще на начальной стадии. Пока я доберусь до благословенной земли Америки еще сколько времени пройдет.

Вы пишете что готовы за меня в огонь и воду пойти. Это очень благородно и мило с вашей стороны. Если хотите сделать мне большое одолжение, настоящую мицву, я вам скажу что делать. Когда мои 120 лет на этой земле закончатся (вы понимаете что это может случится и раньше), я окажусь в месте откуда нельзя посылать телеграммы и даже писать письма. Я надеюсь что народ Израиля захочет что-то сделать для своего народного писателя, даже когда сам писатель перейдет в мир иной. Наверное они захотят поставить на мою могилу приличный памятник. Я прошу чтобы на камне написали следующую эпитафию, которую я сочинил во время банкета в свою честь. Все пили, веселились, провозглашали тосты, а я вот что написал:

(Перевод на русский Псоя Короленко, я его нашла)

Если вам не нравится слово «жаргонист», можете сменить его на «юморист». Главное пусть пишут без ошибок, писать следует грамотно, даже на надгробии. А так желаю вам здоровья, счастья, писать кучу писем и передайте от меня всем самые теплые пожелания.

Шолом Алейхем

Февраль 1906, Галиция

*

Это письмо содержит первую версию эпитафии, которую Шолом-Алейхем потом немножко изменил. Убрал первый куплет и сменил жаргониста на юмориста. Финальная версия высечена на надгробии писателя на кладбище Маунт Кармель в Квинсе, Нью-Йорк.